?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Оригинал взят у afuchs в выходной: люди, (места, события, вещи, культура)
Люди, выходной

- Постепенно начали обнажаться на тёплом солнечном свету: велосипеды под белыми парусами ляжек, озимый целлюлит, ослепительные плечи, свежевыбритые и накрахмаленные, как фрез, подмышки.
- Бородатый юноша с ребёнком и двумя девицами на остановке. Девицы почти идентичные, пышные, зачехлённые с разрезом, в очках-капельках на гротескных носах над ярко-красными пухлыми губами. Юноша вихляет тазом, чтоб развлечь висящего на нём ребёнка, а женщины пробуют разные позы ожидания: отставляют ногу, просовывая ляжку в разрез, откидывают голову, нагоняя душистые каштановые волны на крутые уступы ягодиц. Приезжает автобус, и вся семья семенит ему навстречу.
- На светофоре на Потсдамской пл. два молодых разнополых туриста держатся за ручку и смотрят в небо. Турист-женщина выдёргивает влажный большой палец из под лямки рюкзака и протягивает руку: "Смотри, какое!" Сколько турночей они уже провели в гостинице, прежде чем начали опускать существительные?
- Хозяин сирийской пиццерии, понаблюдав за тем, как я уплетаю шпинат, и узнав о том, что я русскоязычный еврей из Израиля, решается поведать мне историю своей жизни: уехал из Сирии в 86-м, когда было спокойно, родил в Дюссельдорфе троих детей, переехал в Берлин, развёлся, живёт со старшим сыном, две девки уехали с матерью прочь. Со старшим сыном (25) очень одиноко жить, он не появляется неделями, человеку нужен человек, поэтому женился заново - из Алеппо приехала соседка (38), которую знал почти с детства, родила ему ещё двоих, последний совсем свежий, теперь ему 53 и хорошо. Раньше всё мечтал посетить родное Алеппо, посмотреть, теперь некуда, и ладно. Он там выучился на электротехника, но в Германии "другие университеты", он и пошёл мыть посуду, вот дослужился, значится. А сына я, наверно, ведь, знаю, он по вечерам у него работает. По поводу Асада он мне вот что может сказать: нечего с ножом против танка лезть, вот и нет теперь Алеппо. А русские, что русские, это всё гешефт.
- Посетитель книжного магазина ставит велосипед так близко к входу, что на него начинают сыпаться почтовые открытки; подбегает к продавщице и, мелко плюясь, что-то ей шепчет. Продавщица отвлекается от шёлковых ленточек (миловидная, в очках, я перестаю копаться в пластинках и вспоминаю, что не люблю джаз) и говорит, что нет, лучше не оставлять велосипед на улице, вот недавно у одного клиента увели, а он только зашёл быстро расплатиться. Велосипедист вскакивает на велосипед и выезжает задним ходом.
- Пара посетителей другого книжного сидит на корточках под прилавком, роется в товаре и разговаривает с продавцом, невидимым в силу высоты прилавка, под которым они сидят. Они говорят по-английски, и я невольно пытаюсь прислушаться; дама, сидящая на корточках ближе ко мне, одета в короткое летнее платье с таким декольте, что мне на ум приходит фотография Ив Бэбиц, играющей в шахматы с Дюшаном. Когда они поднимаются с корточек и уходят, оказывается, что я купил четыре книги. Я внимательно рассматриваю продавца. Он очевидно начитан, но его декольте настолько разочаровывает, что я обещаю ему, что постараюсь как можно дольше сюда не приходить. Он делает мне скидку и даёт в подарок хипстерскую торбу с надписью "Св. Джордж".
- В магазине подержанных осветительных приборов пожилой продавец влез на стремянку и, раскачивая головой сетку, на которой висят многочисленные люстры, что-то крутит и тихонько матерится. В магазине полутемно, люстры качаются и звенят, мне не видно головы, голове не известно, что я зашёл. Я говорю официозно: "Вы скажите, если я могу вам как-нибудь помочь!" Голова продолжает материться, но меняет тональность, люстры вздрагивают несколько раз и затихают, тело сползает ко мне по алюминиевым ступенькам, на нём голова с седыми кудрями и две узловатые руки с белым стеклянным шаром. Весь организм продавца оказывается, вопреки ожиданиям, вполне дружелюбным и в дальнейшем всецело посвящает себя поискам подходящего для моей спальни плафона, затем его оформлением и электрификацией. Когда я ухожу, мне кажется, что он вышел за мной и машет мне ручкой на прощанье.
- На светофоре напротив церкви св. Иммануила стоит молодая мать со спящим в просторной коляске детёнышем, оформленным в голубых тонах. Она болезненно изящна и изрядно замучена. На ней белая блузка с подтёками и широким воротом, в который крайне неряшливо заправлена маленькая пухлая грудь. Она стоит закрыв глаза и греет короткое солнечное каре. Когда загорается едва заметный зелёный свет, молодой стиляга справа хлопает её по пояснице, и она с усилием приводит тело и коляску в движение. Грудь колышется, как тень ветки на снегу в окне воротника.
- Хозяйка единственного в Берлине бара, где заваривают мате, американка индийского происхождения по имени Критика, узнаёт меня сразу, хотя я с ней виделся только однажды, прошлой осенью. Она собирает ящик связанных с мате товаров для какого-то несчастного, чья торговля чем попало в Мауэр-Парке давно не приносит ни денег, ни удовлетворения. Критика выказывает понимание, когда я говорю, что предпочитаю сидеть с ней в полуподвальном помещении и беседовать пребыванию на солнечной улице, где несовершеннолетние стиляги сушат облитые пивом бороды. Критика думает, что это как-то связано с сенной лихорадкой, и я не спорю, а сосу серебряную палочку, которую она воткнула в моё мате. У неё пальцы цвета морёного дуба, их фаланги ясно отпечатались на ярко-зелёной горке травы на краю калебасы. У неё трое детей, они пьют мате с младых ногтей. Они уже не приходят сюда, им здесь теперь видите ли скучно. Её знакомая в Болгарии делает прекрасные керамические калебасы (целая полка), но их мало кто покупает. А она ведь даже без гончарного круга! Бразильские термосы очень хороши - держат температуру - но в них стеклянная колба, которая слишком легко разбивается вдребезги, если нести термос в сумке и хуйнуть об столб, как она однажды сделала (случайно). А немецкие стальные термосы не очень хорошо держат температуру, и очень дорогие. Их никто вообще не покупает. Эти пёстрые пакеты - мате в пакетиках из Британии, очень дорого и вообще не понятно, зачем так пить мате, к тому же 5.50 за 14 пакетиков? Кто это купит. Так мы проводим около полутора часов. Она носится вокруг меня в своём лоскутном одеяле, хватает разные коробочки и суёт их в ящик: ты пей себе, а я тут буду заниматься своими делами.
- В очереди за мороженым передо мной стоят две темнокожие девушки с позолоченными скулами. На них всё очень туго, только волосы развеваются на берлинском ветру. Они улыбаются друг другу, щёки искрятся, каблуки цокают о мостовую. Я никогда раньше не видел золотых румян на чёрной коже. Они наклоняются вперёд, в сторону прилавка, с которого молодой бледный панк, тряся ирокезом и серебряными кольцами, выдаёт шарики мороженого. Девушки, предвосхищая, балансируют, падая, хватают друг друга за тугие округлости, от мороженого веет холодком, под натянутой тканью маечек заостряются груди. Панк всем улыбается, работает быстро, многие хотят с карамелью из дальнего угла, с правого плеча всякий раз спадает футболка, обнажая ванильную кожу с карамельной россыпью родинок. В глубине лавки за стеклом у холодильного агрегата, похожего на морг, две сестры с белоснежными лицами - Анджелика и Алексия - управляют производством мороженого. На них платья, похожие на лабораторные халаты, но чёрного цвета. Они отличаются, кажется, только тем, что одна красивее другой, попеременно, обе совершенно чёрно-белые, как зимний лес, и снуют, как белки. Я поднимаюсь наверх, попытавшись помахать им рукой, наверху пусто и видно, как из очереди внизу высовываются розовые языки и облизывают излишки мороженого. Играет Grace Jones, Birthday Party, PJ Harvey. Я читаю все четыре книжки, колочу по коленям и ем сладкий холодный жир.
- Во дворе пивоварни, давно переделанной в культурный комплекс, ко мне подходит лысый человек, к которому пёстрыми резинками для кухонной утвари приделаны круглые очки, выпучивает из под них глаза и говорит, что никогда не может удержаться и не спросить у незнакомого человека, что же он читает, сидя на улице. У меня в руках ярко-красная толстая книжка с жёлтым ляссе. Она написана чудовищно плохо, и в ней 1938 год. На человеке пиджак "под Брехта" с дыркой на плече и замызганные шаровары. Я показываю ему титульный лист. Он суёт лысую голову с очками в мою книжку и с горечью признаётся, что не знает, кто такая Урсула Крехель. При этом он сильно болтает головой, и я вижу, насколько туго к ней примотаны очки, и чувствую запах резины. Мимо проходит убого одетая женщина в роскошном шарфе, который служит ей левым рукавом и плащом-накидкой. Многие, кажется, так поступают: несколько незаметных шмоток и одна ну вообще красивая. Пенсионер с пластиковым пакетом из магазина "Нетто" ходит подозрительными праздными зигзагами, заглядывая в мусорные урны. Я провожу с лысым литературную беседу, после которой он удаляется быстрым шагом, переосмысливая свои привычки.
- Молодые люди устраивают "закрытый концерт", на который я попал случайно, но пришёл, как дурак, первый, с торбой с лампой, с книгами и ярко-жёлтым большим термосом. Они ведут себя поначалу приветливо, то выносят на улицу из зала стулья, то вносят их обратно, всячески дают понять, что меня не знают, но терпят. Какая-то почтенная дама сидит за наружным праздным столиком и сосредоточенно чешет смартфон. От моего вопроса, "надо ли уже заходить", увиливают, отвечая, смотрят мимо, как кавказские дилеры на точке. Когда я захожу и сажусь на стул, поставив под него торбу с лампой и с книгами и термос, приглушённо обсуждают моё присутствие: "а это кто?" - "да я не знаю, пришёл уселся". К началу концерта всё ещё не решили, что делать с незваными гостями, шушукаются, сокрушаются, добродушие, кажется, немного надломлено. Я предлагаю уйти, но моё предложение не принимают всерьёз (что понятно, т.к. меня там как бы и нет). Приглашённая девушка, с которой началась цепочка, окончившаяся моим приходом, очень нервничает, потому что молодые люди её журят, всё больше принимает вид человека, ответственного за двух мудаков, уклоняется от коммуникации даже с людьми, ей, кажется, приятными. Уже со сцены объявляют, что в перерывах между отделениями (которых будет три), вполне можно уйти. После первого отделения мы - два мудака незваных - уходим есть хумус и говорить о любви к женщинам. Во дворе учреждения, где проходит закрытый концерт, размещается предприятие по прокату велосипедов; гости столицы приезжают сюда звонкими толпами, трясясь на мостовой, спешиваются и идут враскоряку, как стая гусей, сдавать оборудование, получать квитанцию. Из дверей закрытого концерта высовываются молодые люди, смотрят в сумерки на эфемерных велосипедистов: нет, мы вас не знаем.