May 20th, 2017

Шмель

Originally posted by afuchs at Шмель
Нашёл Ораниенштрассе, оттолкнувшись от Коттбусских ворот, с бутылкой фриц-колы из магазина Реве, закрытой на кроненпробку, пробовал её пальцами, пробовал глазом, в другие магазины ходить открывать бутылку неудобно. Пальца продавил, в глазу плавают пятна, если посмотреть на небо над Ораниенштрассе, или, наоборот, закрыть.

Зашёл в магазин краски: как отмыть от стены винные пятна; купил жидкого белого латекса, кисточку, но пробка осталась. Дальше хотел на Хаусфогтайплац посмотреть Фридрихсвердер, телефон сказал: 1h27m. Всё вокруг прочное, но скруглённое, нельзя открыть кроненпробку.

Шёл в сторону изд-ва Ауфбау на Морицплац, но сел почитать на грязненькой парковой скамеечке. Пол Бейти перечисляет стереотипы про чёрных в Америке: любят арбузы, моют хуи в умывальнике. А это же как в Киеве говорили, что в автоматах с минеральной водой негры хуи полощут. Какой-то топос международный. Стал оглядываться, люди стали тоже на меня смотреть. Пошёл на Морицплац.

Там плакаты висят на биллбордах на заборе Принцессинненгартена (ничего не понял никогда, зачем он нужен, там, говорят, люди овощами меняются), на заднем фоне одного плаката размытые синие пятна, и шмель пытается в них влететь. Смотрел шмеля, он всё понял, отлетел ко второму плакату, где маленькие синие буквы: "Berlins schönstes Möbelhaus". Облетел все буквы по контуру. Что ему синий цвет? А он летает.

Я об парапет станции У-бана Морицплац открыл бутылку, кроненпробка полетела против ветра в станцию, там кто-то ругается, я перешёл дорогу. Стал под деревьями у стены, телефон говорит: иди туда, сто локтей да четыреста локтей, иди же. Стучится в меня, как пепел Клааса, в моё бедро. Меня же здесь осенило: телефон знает, куда идти, но мне до этого дела нет, я иду, как хочу. Он знает, куда, а я знаю, как: не в небеси есть.

И пошёл во двор дома, где балконы из клинкерного кирпича. И действительно: есть проход, и попал на Шталльшрайберштрассе, где по одну сторону - домá, где стена стояла, а по другую люди всё разрушили, и остались одни подвалы, по которым трактор ездит. Пустырь, а под ним когда-то всё ненужное хранили. А напротив написано: здесь такой-то пытался перелезть из ГДР в ФРГ, его подстрелили, но американские солдаты тоже стали стрелять, и один из них вылез, вроде, под перекрёстным огнём из ФРГ в ГДР и вытащил раненого беглого из ГДР в ФРГ, как тот хотел. И всё кончилось хорошо: раненый выздоровел прямо в ФРГ, американский солдат получил из рук Вилли Брандта награду, а Мартин Лютер Кинг немедленно прибыл на место и заявил что-то вроде того, что всякая смерть человеческая его умаляет, ибо он причастен человечеству и колокола бьют обо всех нас.

И всё это написано на стеклянной доске, по которой плывёт облако, похожее на хорька, а если обернуться и посмотреть на небо над Шталльшрайберштрассе, то, скорее, на кашалота. Я пошёл за облаком и оказался у дома, уже совсем из клинкерного кирпича, и там на коммунальных лоджиях ходили люди, носили крышки от стиральных машин и двери от холодильников и приветствовали друг друга. Дальше я пошёл на Хаусфогтайплатц смотреть Фридрихсвердер, допивал фриц-колу и думал:

1. Пол Бейти, как и, например, Пинчон, и битники все, строит себе литературную холобуду из совершенно реальной окружающей среды со всеми непосредственными событиями. Из культурной суматохи, шума и фантиков. Что резко отличается от неизменных там моральных императивов или историцизма. Эти всё фланируют и откапывают из подвалов, а не дорисовывают стаффаж. Это наверняка связано с писателем типа журналист: Менкен, Бирс, Твен опять же. А совсем раньше, когда ещё не было железных дорог, были ли журналисты-писатели? Или именно так получилась литература из фельетона, чтоб Гессе стоял на своей немецкой колокольне, кривился и кривлялся. Ничего из этой мысли не вышло пока.

2. Пастернак в своём известном рыдательном стихотворении с окружающей весенней природой, отражённой в глазу наблюдателя и почему-то похожей на картину Брейгеля, явно заимствует (наоборот) у Хуго фон Хоффмансталя образ падающих с дерева, как груши, грачей, да и вообще кусочек хоффмансталевой идеи. У того в "балладе внешней жизни", которую Пастернак впечатывает в глаз, на дно которого там всё падает, дети "с глубокими очами" подрастают и мрут. "И фрукты становятся сладкими из терпких // и ночью падают вниз, как мёртвые птицы // лежат немного дней и сгнивают." Так у Пастернака всё наоборот и внешняя жизнь, непонятная Хоффмансталю, становится внутренней. К чему слёзы и смерть, спрашивает Х. Стихи писать, отвечает П. Так поговорили.

Но у Хоффмансталя - неразрешимая (типа!) загадка: "из ядущего вышло ядомое, и из сильного вышло сладкое", и в конце внешней жизни течёт смысл и печаль, как мёд из сот. Пастернак от загадки уклонился.

3. Пьер Реверди в книжке "На развес", которую хочется носить на голове, как носят иные женщины корзины с ямсом и мясом, пишет: "Религии - вера в бессмертие души и духа - в первую очередь причащали человека к природе, подразумевая неизбежную связь сверхъестественного с естественным. Отрицание бессмертного духа исключило его из природной сферы, потому что он знает, что то, что в нём более всего важно, не должно, как вещество, ни в коей форме сделаться частью природы, что тому, что составляет его величие и превосходство, не уготовано даже места отбросов. Оно (отрицание) предало его во власть смерти, со всей невыразимой низостью. Начало и конец, небытие и смерть. И человеку должно было зажить счастливо в мире, избавленном, наконец, посредством суматохи и шума. Речь шла о малом." Это всё явно полемика с Паскалем, с его мыслящим камышом, с тем, что то, что для животного - естество, для человека - немощь. Здесь та же дикция, но я не улавливаю тон. Знаю, что полемика, а чего они все хотят? Реверди ушед в обитель и там умре, отсыпав бумажного бессмертия.

На Хаусфогтайплац я смотрел промеж триглифов и видел метопы, и более ничего мне не надо и ничего не жаль. Вошёл в цейхгауз, спросившись у дамы в мундире, и посикал там на весь палимпсест.

Американский юмор. Марк Твен.

Originally posted by val000 at Американский юмор. Марк Твен.
Банк - это учреждение, где можно занять деньги, если есть способ убедить, что ты в них не нуждаешься.
*
Будь у меня собака, такая назойливая, как совесть, я бы ее отравил. Места она занимает больше, чем все прочие внутренности, а толку от нее никакого.
*
Будьте осторожны, когда читаете книги о здоровье: опечатка может стоить вам жизни.
*
Время - наилучший учитель, к сожалению, убивающий своих учеников. (Читать дальше...)