May 29th, 2017

Приличные анекдоты и шутки. Часть 116.

Originally posted by val000 at Приличные анекдоты и шутки. Часть 116.
1138602308- Почему ты сына зовешь потомком, а не как все сынок, сынуля, да просто, по имени?
- Сейчас узнаешь. Потомок, приберись в своей комнате!
Слышен голос:
- Мам, потом.
***
В огороде вяло копался выдавленный из меня раб...
***
- Милые ученики, я знаю, что на уроках вы шлёте друг другу СМСки, потому что никто, просто так, не смотрит себе между ног и не улыбается.
***
Учительница:
- Дети, вы знаете, что Бога нет. Давайте все дружно покажем ему фигу!
Все подняли руки с фигами вверх, кроме Мони.
- Моня, я ты почему Богу фигу не показываешь?
- Если его нет, это не имеет смысла, а если есть, то зачем мне с Ним ссориться?
***
- Приходите к нам в гости!
- Когда?
- В воскресенье вечером.
- А адрес у вас какой?
- Зачем адрес? Вы просто так приходите.
***Collapse )

О рутинности ужасного

Originally posted by k_frumkin at О рутинности ужасного
Русская культура (литература, кино и т.п.), идя вслед за жизнью, в первую очередь пугает читателя не ужасами, но рутинностью ужасов. И это тонкий нюанс, отличающий ее от западных аналогов в сходных темах - отличие чернухи от хорора.
Тут ужас проходит все пункты диалектической триады. Рутинность отрицает ужасное как аномалию, но осознание, что рутинность ужасного сама аномальна порождает «отрицание отрицания» - метаужас, который куда тягостнее первичного ужаса.
Можно зайти и с другой стороны: ужас (например пытки) есть отрицание жизни, но рутинность есть отрицание отрицания - она доказывает, что и с пытками, в с Освенцимом по соседству вполне можно жить.
Наши протесты подпитываются желанием остранения с отношении сложившихся ужасных практик, они пытаются преодолеть рутину, и вернуть взгляду на ужасное первичной чувство аномального.
Врагом протеста часто бывает та привычность к ужасной рутине, которая выступает как «жизненная опытность бывалого человека, противостоящего зеленому щенку». А как ты думал, наивный? У нас так! А затем эта житейская не-наивность превращается на идеологическом уровне готовность признать преступление нормой, в цинизм, отрицающий любой активизм.