Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

Уиндем Льюис, Портрет на аптечной оберточной бумаге

Оригинал взят у tanjand в Уиндем Льюис, Портрет на аптечной оберточной бумаге
Снимок.JPG


Один из крупнейших деятелей английского модернизма Уиндем Льюис (1882-1957). Он был знаком почти со всеми ключевыми фигурами британской культуры первой половины XX века - с одними дружил, с другими враждовал, с кем-то сначала водил дружбу, а потом разрывал отношения. Льюис более всего известен как основатель вортицизма - специфически британского новаторского радикального движения. Однако художник оставил значительное наследие и в другой области, а именно - в портретной живописи.

Collapse )


Художник Алексей Крейдун

Оригинал взят у val000 в Художник Алексей Крейдун
image Алексей Григорьевич Крейдун - выпускник Санкт-Петербургского государственного академического института живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Е. Репина, факультет живописи (1996 г.). Преподаватель Санкт-Петербургской государственной художественно-промышленной академии им. А. Л. Штиглица (Мухинское училище). Участник городских, всесоюзных, всероссийских и зарубежных выставок. Работы Алексея Крейдуна находятся в частных коллекциях Японии, Германии, США, Бельгии, Израиля, Франции и в художественном музее г. Казани. Е-мэйл для связи: kreydun@mail.ru
Насколько мне известно, в конце прошлого века группа Петербургских художников-энтузиастов смогла восстановить некоторые секреты голландских мастеров. Они относились к написанию шелка, кружев, стекла и пр. Здесь я привожу авторские работы одного из них - Алексея Крейдуна. К сожалению, я смог найти его работы только 2002-2003 годов. Я привожу их в более-менее хронологическом порядке. Collapse )

Предреформаторы. Разогревающие железо.

Оригинал взят у orfis_sakarna в Предреформаторы. Разогревающие железо.
*Меар Он*
*ЯнесуХрень*

...В науке, искусстве, даже и в жизни встречаются новаторы-революционеры, которые время от времени переворачивают основы отражённого сознанием бытия и формируют прорывные парадигмы.
Леонард Эйлер, Николай Лобачевский, Альберт Эйнштейн, Клод Шеннон, Норберт Винер, Сальвадор Дали - наиболее крупные человеки, которые на слуху.


Но есть и такие люди, как Эрик Сати, Макс Планк и Стефан Малларме.
Штука в том, что их "реформаторами", "эволюционерами" и "революционерами" не назовёшь. А если и ставить последних с новаторами в один ряд, то совсем не в том смысле; у меня так вообще внутри что-то этому соотнесению сопротивляется.

Они - словно развилка на дороге, словно вопрос к миру о том, в какую сторону пойти;
"точки бифрукации", поле выбора, которое хоть и не революция, но которое - её почва, питательная среда и её содержательно-смысловая, экзистенциальная часть, часть, которая предшествует открытию, откровнию, саморазоблачению природы;
тихая беседа жениха и невесты перед брачной ночью, когда они остаются наедине;
предрассветное сияние в небе.
не инсайт, но его ожидание, приуготовление к нему;
пред-прозрение.

Если выражаться "в родноверческом духе", то первые - это люди Слави, а вторые - это люди Нави:)

У них , как я в меру своей ограниченности понимаю, ещё нет отдельного, отрефлексированного культурой названия, и, наверное. культуре это и не нужно.
Нет созревшей, обоснованной общечеловеческой необходимости в смаковании второстепенных отличий такого рода и человеку просвещенному, нормальному, социализированному всегда можно задать вопрос - а, извините, на хуя? а почему ,например, вообще не придти к радикальному индивидуализму, где каждый человек - это несопоставимая линия, несоизмеримая ни с чем и "отдельный метод и отдельный подход к миру"? и кто будет решать, когда остановиться в такого рода "членении" ? Не бессмысленно ли это? Не лучше ли просто принять данность?
Почему вы поднялись на три ступеньки, но настаиваете на том,чтобы не стоять на первой и не идти в конец лестницы?

А мне вот назвать по имени такой тип отношения "личность-культура" - хотелось бы:)
Потому что мое тело чувствует невысказанную потребность в этом.
Что-то во мне просит дать этому отличию имя, но само имя не даётся в руки, утекает...

Кажется почему-то важным провести эту различительную линию...

Могу оправдать такое деление особенностями своего целеполагания, в рамках которого важно выделить такие моменты, когда о себе даёт знать некоторое подобие свободы, когда новая культурная реальность ещё "тёплая", когда история-теория-парадигма ещё не сложилась до конца и "дышит", на глазах меняется, мысль внутри фэндома движется - до момента прорывного синтеза и затем до тех пор, пока в ходе тысячелетней институциональной "обкатки" не застывает, превращённая в классический памятник самой себе.

Но понимаю и сама шизоидную беспомощность, поверхностность, легкомысленность такого оправдания.
Здравому, сильному, точному, добротному и ясному уму подобные причины уважительными не кажутся никогда.

*Меар ОФФ*
*Я Несу Хрень Офф*

Алексей Смирнов о А.П. Чехове.

Оригинал взят у orfis_sakarna в Алексей Смирнов о А.П. Чехове.
"Много пишут нелепостей об Антоне Чехове. Мало кто хорошо понимает этого писателя и его современность и злободневность. Антон Чехов – это особое явление, а потому он и современен. Много пишут о патологии Достоевского. Чехов во сто крат патологичнее Достоевского. Рядом с Чеховым Бунин – здоровый кобелина-дворянин, грешащий по гумнам с девками и трескающий на псарне водку. Бунин не интересен, когда он пишет о людях, – он писатель «интерьерный»: усадьба, лес, дождик, и человек у него – часть обстановки, обретающий значимость только после смерти. О живых Бунин не умел писать и не понимал их. Сколько ни читай Бунина, никогда не почувствуешь своей плотью чужой жизни, скрытых пружин ее. Бунинские женщины – манекены, объекты сексуальных потребностей половых психопатов, в основном дворянско-мужицкого происхождения. Очень жаль, что у Бунина не описаны случаи некрофилии и скотоложеств, в этих жанрах он не имел бы соперников.

Чехов же, напротив, весь трепетно, таинственно живой. Его персонажи живут мучительно одинокой, полной таинственных порывов жизнью. Им все тягостно, им все трудно, они полны неосознанных импульсов и желаний. Они – сама тайна отдельного человеческого существования. Чехов откладывал частицы себя в раковины чужих судеб, и они превращались в жемчужины лучшего и правдивого, что когда-либо написано о людях. Ни до, ни после Чехова никто не писал такой страшной и мучительной правды о жизни людей.

Рядом с ним Мопассан грешит фарсом и скрытой тенденцией недоброжелательства к двуногим. Чехов же величественно прост: «Я несчастен и одинок. Одиноки и вы. И никто ни меня, ни вас никогда не поймет». И не понимают, и не понимали. А теперь, среди общего литературного гниения и подавно понимать не хотят.

Отстраненность жизни человека от мертвенно-прекрасного величия природы – основная тема его творчества. Как мучительно и страшно копошатся души его персонажей среди величественной и милой среднерусской природы. Какое страшное противоречие. Невольно вспоминается раненый князь Андрей и бездонное небо Аустерлица.

Чехов бессмертен. Доживи он до наших дней, он так же бесстрашно писал бы о дикости современной цивилизации, о варварском одичании, о потопе порнографии… Чехов – единственный, кто бы смог написать правду о русской революции, без тенденциозных вывихов влево и вправо. Чехов честен. Правда, он о многом молчал. Молчал не потому, что не знал, а потому, что знал слишком много. О русской революции и революционерах Чехов знал очень хорошо, но не писал – только в одном, не изданном в СССР, письме к Суворину он пишет о социал-демократах, об их самодовольстве, невежестве, о тех порядках, какие они установили бы в русской литературе. Не буду дословно цитировать, так как под рукой нет оригинала, а большевики его никогда не издадут.

К числу советских легенд о Чехове относится и легенда об идиллических отношениях его с МХАТом. У Чехова действительно были близкие отношения с Немировичем-Данченко, литературно тонким человеком, почитавшим его драматургию, и с некоторыми актерами труппы, например, с Артемом. Но Станиславского он неоднократно называл «любительствующий купчик Алексеев», а многое, весьма лестное для МХАТа, говорил «чтобы не обидеть». Русский варвар Островский действительно сделал Малый театр «домом Островского», а МХАТ – место временного пребывания Чехова, но не «дом Чехова». Правда, Чехов использовал МХАТ как «дом», но определенного сорта, выбрав из среды «художественников» жрицу любви Книппер, когда понял, что скоро умрет, и пожелал умереть «с шиком» при такой семитически страстной профессионалке. Но это не больше, чем способ самоубийства чахоточного. Единственный, к кому всерьез относился Чехов, – это Лев Толстой. Толстой при его кроличьей плодовитости, толстой жене, куче детей – картежников и кутил – был в своем разоренном имении ужасающе одинок. Но за Толстым стоял миф его рода, клана, за Чеховым была пустота, нищета и унижение лакейской. В Толстом Чехов ценил его одиночество и беспощадность, которая была отлична от чеховской беспощадности. Толстой – дворянин, густопсовый, с высоты своего происхождения он судил все остальное. Чехов подглядывал за людьми, не возвышаясь над ними, безжалостным взглядом врача-аналитика. В его взгляде на людей нет предпочтения – он безразличен ко всем и одновременно сочувствует всем. «Мы все в ловушке» – это его скрытый девиз.

Его социальные идеалы? Таковых у него не было. То есть, из существующих на земле социальных группировок он не сочувствовал ни одной. Ему хотелось верить, что со временем люди перестанут вести скотский образ жизни, жрать, убивать, растлевать женщин и детей, заставлять голодать половину человечества.

Один современник Чехова, старый писатель, говорил мне: «В России интеллигенция – это класс».
И еще: «Мы (интеллигенция) жаждали революции, но не той, которая произошла».

Чехов, конечно, никогда бы не сказал таких благоглупостей, но в тезис о том, что культурные люди – это основная движущая сила будущего, ему хотелось верить. Со времени его смерти прошло почти семьдесят лет, и с тех пор в мире ничего не изменилось – по обеим сторонам «занавеса» царит такое же скотство, у власти все то же скопление обожравшихся эгоистов, а культурные люди сидят по углам, и их используют как проституток.

Придет ли когда-нибудь культурный слой к власти – это очень и очень неясно.

О власти Чехов писал вскользь – он вообще не был политическим трибуном, как художник он описывал явление, но не называл его. Однако пакостность и уродство, корысть власти он показал как никто. Поэтому Чехова не может любить ни одно правительство, он потенциально опасен любой власти, основанной на корыстном использовании большинства.

Революционность Чехова – в его вере в конечную победу интеллекта над скотоподобным двуногим. Чехов враждебен и монополиям, и толстобрюхим адвокатам самого невежественного класса общества – пролетариата. Он враг всякой диктатуры, кроме диктатуры интеллектуальной целесообразности. Очень страшный для диктатуры пролетариев и буржуа писатель Чехов. Он будет еще очень и очень долго актуален и современен.

Если можно назвать интеллигенцию классом, то этот класс всегда будет иметь в Чехове вернейший «глаз», оценивающий чудовищность окружающего.
Модернизм как таковой Чехов всегда отвергал. Он подозревал модернистов, сделавших модернизм своей профессией, в скрытом предательстве и проституции.
Основы модернизма лежат в эстетизме первых крупных фигур, плюнувших в лицо человечеству. Это Ницше, Уайльд, Ибсен. Этот ранний модернизм Чехов принимал.
О Ницше он выразился приблизительно так: «Вот появился один оригинальный философ и сразу с ума сошел». Надо знать и понимать Чехова, чтобы найти в этой сентенции скрытое сочувствие.

Величие Оскара Уайльда – в его утверждении, что искусство и художник могут преобразовать уродство и безобразие жизни. Отбросив парадоксализм Уайльда, эту же мысль можно найти и у Чехова.

Позднейшие же модернисты, сделавшие надругательство над людьми своей профессией, стали теми «скорпионами» – лабазниками-торговцами типа Брюсова и Ко, – которые вызывали отвращение у Чехова. Да и сейчас (я не говорю об СССР, где нет вообще никаких свобод и условий для творчества) на Западе есть люди такого же размаха и такой же судьбы, как эстеты начала века.

Но все они, включая экзистенциалистов, конформисты и вполне «домашние прирученные животные».
Их анализ общества эпатажен, но не несет в себе динамита для взрыва.

Чехов же весь набит этим динамитом перемен.
Опасно, очень опасно издавать Чехова, но издают – он хорошо раскупается и читается, и… и плохо понимается.



(с. Алексей Смирнов)

Искусство. Этика. Борхес. Сублимация писательского легкомыслия в функцию совести. И про "Мор&qu

Оригинал взят у orfis_sakarna в Искусство. Этика. Борхес. Сублимация писательского легкомыслия в функцию совести. И про "Мор".
Как и Стивенсона, тоже потомка пуритан, Готорна никогда не покидало чувство, что занятие писателя - это нечто легкомысленное и, хуже того, греховное. В предисловии к "Алой букве" он воображает, как тени его предков глядят на него, когда он пишет свой роман. Пассаж любопытный. "Что он там делает? - спрашивает одна из древних теней у других. - Он пишет книгу рассказов! Достойное ли это занятие, достойный ли способ прославить Творца или принести пользу людям своего времени! Не лучше ли было бы этому отщепенцу стать уличным скрипачом?"

Пассаж любопытен, ибо в нем заключено некое признание и он выражает душевные муки. Кроме того, он выражает древний спор между этикой и эстетикой или, если угодно, между теологией и эстетикой.

Одно из первых проявлений этого спора мы найдем в Священном Писании, там, где людям запрещается поклоняться кумирам. Другое - есть у Платона, который в десятой книге "Республики" рассуждает следующим образом: "Бог творит архетип (изначальную идею) стола; столяр - подобие стола". И еще у Мухаммада, который объявил, что всякое изображение живого существа предстанет пред Господом в день Страшного Суда. Ангелы прикажут ремесленнику оживить изображение, он потерпит неудачу, и его на какое-то время ввергнут в Ад. Некоторые мусульманские богословы утверждают, что запрещены только изображения, отбрасывающие тень (статуи)... О Плотине рассказывают, что он чуть ли не стыдился того, что обитает в некоем теле, и не разрешил ваятелям увековечить свои черты.
Один из друзей просил его позволить сделать свой портрет; Плотин ответил: "Хватит того, что я с трудом таскаю это подобие, в которое природа меня заточила. Неужто мне надо согласиться еще и увековечить подобие этого подобия?"

Натаниел Готорн разрешил это затруднение (отнюдь не иллюзорное) способом, нам уже известным: он сочинял моралите и притчи; делал или пытался делать искусство функцией совести.

(с.Хорхе Луис Борхес)
________________________________________________________________________________________

Орфокомментарий, мысли вслух.

...Этот выбор для человека искусства, с его половинчатой совестью, почти неизбежен - и столь же тщетен, как попытка причинить человечеству пользу, указуя на наличествующую бесполезность тех или иных хронических явлений.

Рану не вылечишь методом тыка.
Соловья басней не накормишь.

У человека с совестью, достигшей своего полного развития, художествнно-писательско-журналистско-публицистического зуда уже не будет либо он будет вынужден изобретать отдельный язык искусства, чтобы быть как можно ближе к процессу творения, не будучи его полноправным участником.

То,что охватывало лишь малую часть тебя, потребности которой можно выплеснуть на бумагу,чтобы какое-то время не чувствовать давления событий, - по мере созревания характера становится неумолимым требованием необходимости,которое захватывает тело целиком.

Лев Николаевич Толстой сказал в своей "Исповеди" о "писательском" периоде жизни так:

Без ужаса, омерзения и боли сердечной не могу вспомнить об этих годах.
Я убивал людей да войне, вызывал на дуэли, чтоб убить, проигрывал в карты,
проедал труды мужиков, казнил их, блудил, обманывал. Ложь, воровство,
любодеяния всех родов, пьянство, насилие, убийство... Не было преступления,
которого бы я не совершал, и за всё это меня хвалили, считали и считают мои
сверстники сравнительно нравственным человеком. Так я жил десять лет.
В это время я стал писать из тщеславия, корыстолюбия и гордости. В
писаниях своих я делал то же самое, что и в жизни. Для того чтобы иметь
славу и деньги, для которых я писал, надо было скрывать хорошее и выказывать
дурное. Я так и делал. Сколько раз я ухитрялся скрывать в писаниях своих,
под видом равнодушия и даже лёгкой насмешливости, те мои стремления к добру,
которые составляли смысл моей жизни. И я достигал этого: меня хвалили.
Двадцати шести лет я приехал после войны в Петербург и сошёлся с
писателями. Меня приняли как своего, льстили мне. И не успел я оглянуться,
как сословные писательские взгляды на жизнь тех людей, с которыми я сошёлся,
усвоились мною и уже совершенно изгладили во мне все мои прежние попытки
сделаться лучше. Взгляды эти под распущенность моей жизни подставили теорию,
которая её оправдывала.
Взгляд на жизнь этих людей, моих сотоварищей по писанию, состоял в том,
что жизнь вообще идёт развиваясь и что в этом развитии главное участие
принимаем мы, люди мысли, а из людей мысли главное влияние имеем мы --
художники, поэты. Наше призвание -- учить людей. Для того же, чтобы не
представился тот естественный вопрос самому себе: что я знаю и чему мне
учить, -- в теории этой было выяснено, что этого и не нужно знать, а что
художник и поэт бессознательно учит. Я считался чудесным художником и
поэтом, и потому мне очень естественно было усвоить эту теорию. Я --
художник, поэт -- писал, учил, сам не зная чему. Мне за это платили деньги,
у меня было прекрасное кушанье, помещение, женщины, общество, у меня была
слава. Стало быть, то, чему я учил, было очень хорошо.
Вера эта в значение поэзии и в развитие жизни была вера, и я был одним
из жрецов её. Быть жрецом её было очень выгодно и приятно. И я довольно
долго жил в этой вере, не сомневаясь в её истинности. Но на второй и в
особенности на третий год такой жизни я стал сомневаться в непогрешимости
этой веры и стал её исследовать. Первым поводом к сомнению было то, что я
стал замечать, что жрецы этой веры не все были согласны между собою. Одни
говорили: мы -- самые хорошие и полезные учители, мы учим тому, что нужно, а
другие учат неправильно. А другие говорили: нет, мы -- настоящие, а вы учите
неправильно. И они спорили ссорились, бранились, обманывали, плутовали друг
против друга. Кроме того было много между нами людей и не заботящихся о том,
кто прав, кто не прав, а просто достигающих своих корыстных целей с помощью
этой нашей деятельности. Всё это заставило меня усомниться в истинности
нашей веры.
Кроме того, усомнившись в истинности самой веры писательской, я стал
внимательнее наблюдать жрецов её и убедился, что почти все жрецы этой веры,
писатели, были люди безнравственные и, в большинстве, люди плохие, ничтожные
по характерам -- много ниже тех людей, которых я встречал в моей прежней
разгульной и военной жизни -- но самоуверенные и довольные собой, как только
могут быть довольны люди совсем святые или такие, которые и не знают, что
такое святость. Люди мне опротивели, и сам себе я опротивел, и я понял, что
вера эта -- обман.
Но странно то, что хотя всю эту ложь веры я понял скоро и отрёкся от
неё, но от чина, данного мне этим людьми, -- от чина художника, поэта,
учителя, -- я не отрёкся. Я наивно воображал, что я -- поэт, художник, и
могу учить всех, сам не зная, чему я учу. Я так и делал.
Из сближения с этими людьми я вынес новый порок -- до болезненности
развившуюся гордость и сумасшедшую уверенность в том, что я призван учить
людей, сам не зная чему.
Теперь, вспоминая об этом времени, о своём настроении тогда и
настроении тех людей (таких, впрочем, и теперь тысячи), мне и жалко, и
страшно, и смешно, -- возникает именно то самое чувство, которое испытываешь
в доме сумасшедших.
Мы все тогда были убеждены, что нам нужно говорить и говорить, писать,
печатать -- как можно скорее, как можно больше, что всё это нужно для блага
человечества. И тысячи нас, отрицая, ругая один другого, все печатали,
писали, поучая других. И, не замечая того, что мы ничего не знаем, что на
самый простой вопрос жизни: что хорошо, что дурно, -- мы не знаем, что
ответить, мы все, не слушая друг друга, все враз говорили, иногда потакая
друг другу и восхваляя друг друга с тем, чтоб и мне потакали и меня
похвалили, иногда же раздражаясь и перекрикивая друг друга, точно так, как в
сумасшедшем доме.
Тысячи работников дни и ночи из последних сил работали, набирали,
печатали миллионы слов, и почта развозила их по всей России, а мы всё ещё
больше и больше учили, учили и учили и никак не успевали всему научить, и
всё сердились, что нас мало слушают.
Ужасно странно, но теперь мне понятно. Настоящим, задушевным
рассуждением нашим было то, что мы хотим как можно больше получать денег и
похвал. Для достижения этой цели мы ничего другого не умели делать, как
только писать книжки и газеты. Мы это и делали. Но для того, чтобы нам
делать столь бесполезное дело и иметь уверенность, что мы -- очень важные
люди, нам надо было ещё рассуждение, которое бы оправдывало нашу
деятельность. И вот у нас было придумано следующее: всё, что существует, то
разумно. Всё же, что существует, всё развивается. Развивается же всё
посредством просвещения. Просвещение же измеряется распространением книг,
газет. А нам платят деньги и нас уважают за то, что мы пишем книги и газеты,
и потому мы -- самые полезные и хорошие люди. Рассуждение это было бы очень
хорошо, если бы мы все были согласны; но так как на каждую мысль,
высказываемую одним, являлась всегда мысль, диаметрально противоположная,
высказываемая другим, то это должно бы было заставить нас одуматься. Но мы
этого не замечали. Нам платили деньги, и люди нашей партии нас хвалили, --
стало быть, мы, каждый из нас, считали себя правыми.
Теперь мне ясно, что разницы с сумасшедшим домом никакой не было; тогда
же я только смутно подозревал это, и то только, как и все сумасшедшие, --
называл всех сумасшедшими, кроме себя.


Но совесть зрелая - есть неотделение декларативной добродетели от действенной.

И это почти неизбежно делает "слипание" обострённой совести со слабым аналитическим началом при сильной импульсивности и сильной ментальной "упоротой синтетике" настолько ужасающим и мерзким, насколько ужасающе-мерзок бессмысленно-беспощадный русский бунт.

От эстетики можно подниматься к аналитике; но топология сознания такова, что в ином случае человек просто падает прямо в насилие - и хватается за пистолет или нож, чтобы нарисованный им мир, агонизирующий и задыхающийся от невозможной необходимости родиться, можно было освободить из матрично-маточных глубин реальности кесаревым сечением.

И тогда художник мутирует в русского акциониста; с ножом в одной руке и балаклавой в другой.

...Мне именно об этом напоминает замечание Сабурова из "Мора.Утопии" Николая Дыбовского, который так характеризует братьев Стаматиных:

«Они оба — бешеные сволочи! Петр — вообще убийца. Я бы расправился с ним, невзирая на его творческие заслуги, но он почти невменяемый. Дикие, жестокие, буйные — четыреста лет назад были такие художники, с кистью в одной руке и с кинжалом в другой, равно искусно писали красками и кровью! Такие считают, что творчество оправдывает любой грех!»

Сабуров, будучи человеком действия, остро ощущал связь символического нарушения законов, символического мятежа - и мятежа реального.
Его "плотный" рассудок требовал последовательности - и с праведным ужасом переживал неизбежность кровавого "Б", идущего за нарисованным алой краской "А".

Сабуров видел в братьях силу, которая не подвластна ещё голосу разума, но и уже не подвластна диктату чистого авторитета.

Эта сила, растекаясь без нужного канала, не находя себе места, мечется и толкается, биясь в невидимые стены тёмной стороны русской ментальности.

Это, как сказала бы Рэнд, не железная стена - но стена глушащей все звуки вязкой ваты выученного безразличия, теплохладности и многовекового оруэлловского двоемыслия.

Ангсоц.
У Бощенко-Калашниковско-Переслегиновско-Делягиновско-Бахтияровского цивилизаторского фэндома - Нейросоц.

В этом изрядная доля иронии.

...И снова к "Мору". При первом знакомстве с миром игры мне он просто казался интересной авторской вселенной.

Только со временем смыслы, заложенные в него Дыбовским, начали лопаться, проклёвываться и пробиваться на поверхность сознания.

Город-На-Горхоне - это не "какой-то там городок на каком-то там Горхоне". Это Россия.
Но с неё снято всё наносное, фальшивое и оставлено лишь существенное. Существенное с невротично-шизоидной точки зрения, разумеется, отторгающей пористо-шоколадно-обманчивое и оставляющей лишь подлинно вымученное.

Вопрос в том, что делать с этим мучительным слоем между этикой и эстетикой? Ведь там - трещина. Разрыв. И мост ещё никем не построен. Мы просто ещё не знаем себя настолько ,чтобы научиться это делать - не только эффектно, но эффективно.

Можно исходить из умеренно социал-дарвинистского принципа "Чем бы дитя ни тешилось - лишь бы не вешалось". Что не решает вопроса. Каждый "творец" очередной хрени при таком раскладе - сам себе фэндом и сам себе арт-терапия. А коли сильно припрёт - можно отрезать себе ухо или засунуть курицу в пизду, и поэксгибиционировать на потеху впечатлительно-сердобольному русскому зрителю.
Но это стрельба вхолостую.

Можно ввести цензуру на всё и начать закручивать гайки, что копит напряжение в социуме.
Душить эстетов неугодных Главному Заказчику состояний и форм, пока они не сознаются в своей деструктивности.

Так ,как это было с Мейерхольдом под пытками, о чём писал Freevillage

ПРИЗНАНИЯ МЕЙЕРХОЛЬДА
27 июня 1939 г.

«Признаю себя виновным в том, что, во-первых: в годах 1923–1925 состоял в антисоветской троцкистской организации… Результатом этой преступной связи была моя вредительская работа на театре…
Во-вторых. В годы приблизительно 1932–1935 состоял в антисоветской правотроцкистской организации…
В-третьих. Был привлечен в шпионскую работу неким Фредом Греем (английским подданным), с которым я знаком с 1913 года. Он уговаривал меня через свою жену, которая была моей ученицей, бросить СССР и переехать либо в Лондон, либо в Париж…
Подробные показания о своей антисоветской, шпионской и вредительской работе я дам на следующих допросах».

И очень скоро — д а л:

«…Наряду с этим я старался подорвать основы академических театров. Особенно большой удар я направлял в сторону Большого театра и МХАТа, которые под защиту были взяты Лениным… После 1930 года моя антисоветская работа еще более активизировалась. Я возглавил организацию под названием «Левый фронт», охватывающую театр, кино, музыку, литературу и живопись…
— А по другим видам искусства?
— В живописи, например, художник Давид Петрович Штернберг. Он не нашел ничего лучшего, как написать портрет врага народа Примакова…
…антисоветские связи были у меня и с работниками литературного фронта. Озлобленные разговоры, направленные против руководителей партии и правительства, я неоднократно вел с Борисом Пастернаком…Аналогичные позиции занимает поэт Пяст. Вплоть до его ареста прямые антисоветские разговоры были и с писателем Николаем Эрдманом…
— И вы лично разделяли эти предательские вожделения?
— Да. Именно поэтому Эренбург прямо поставил вопрос о моем участии в троцкистской организации, на что я дал свое согласие. Тогда же была сформулирована и главная задача нашей организации: не отчаиваться в связи с арестами и пополнять свои ряды, чтобы добиться осуществления окончательной цели, то есть свержения советской власти.
— В этом направлении вы и действовали?
— Не отрицаю, что именно я вовлек в организацию Пастернака и Олешу, а несколько позже и Лидию Сейфуллину. Ей я поручил антисоветскую обработку писательской молодежи, а Юрия Олешу мы хотели использовать для подбора кадров террористов, которые бы занимались физическим уничтожением руководителей партии и правительства.
— А в чем заключалась ваша антисоветская связь с Шостаковичем и Шебалиным?
— Шостакович не раз выражал свои озлобленные настроения против советского правительства…»

Но самое желанное для следователя признание Всеволод Эмильевич сделал 19 июля:

«Я скрыл от следствия одно важное обстоятельство — я являюсь еще и агентом японской разведки…»

Мейерхольд В.Э. — Молотову В.М.
2 января 1940 г.

«…Меня здесь били — больного 66-летнего старика. Клали на пол лицом вниз, резиновым жгутом били по пяткам и по спине; когда сидел на стуле, той же резиной били по ногам (сверху, с большой силой) и по местам от колен до верхних частей ног. И в следующие дни, когда эти места ног были залиты обильным внутренним кровоизлиянием, то по этим красно-сине-желтым кровоподтекам снова били этим жгутом, и боль была такая, что, казалось, на больные чувствительные места ног лили крутой кипяток (я кричал и плакал от боли). Меня били по спине этой резиной, меня били по лицу размахами с высоты…
…Лежа на полу лицом вниз, я обнаруживал способность извиваться, корчиться и визжать, как собака, которую плетью бьет хозяин… и я пустил в ход самооговоры в надежде, что они-то и приведут меня на эшафот…»

Дополнено 13 января 1940 г. Бутырская тюрьма

«…я от голода (я ничего не мог есть), от бессонницы (в течение трех месяцев) и от сердечных припадков по ночам и от истерических припадков (лил потоки слез, дрожал, как дрожат при горячке)… осунувшись лет на 10, постарев… я все подписывал до 16 ноября 1939 г. Я отказываюсь от своих показаний, как выбитых из меня, и умоляю Вас, главу Правительства, спасите меня, верните мне свободу. Я люблю мою Родину и отдам ей все мои силы последних годов моей жизни.
Вс. МЕЙЕРХОЛЬД-РАЙХ»

Решением Военной коллегии Верховного суда СССР от 1 февраля 1940 г. Мейерхольд В.Э. приговорен к ВМН — расстрелу. Приговор приведён в исполнение 02.02.1940

(c. freevillage)

Можно спонсировать и "дотировать дискурс"(с.Пелевин, "Ампир В"), что истощает ресурс, который мог бы быть потрачен на хорошие и жизненно нужные ништяки.

Ещё можно попробовать скорефаниться с искусством так же,как это делается с религией: для сбора информации о котлах напряжения. В том числе за счёт дотирования гламура и дискурса. Собаке даже с половинчатой совестливостью несколько неловко кусать руку того, кто её кормит.

Но в отличие от крупных коллективистских религиозных фэндомов, светское и полусветское(шизотерическое, "духовнное", например) искусство - индивидуалистично. Оно построено всё же на попытке производства,а не на попытке воспроизводства одной и той же совершенной формы.
Контроль "сверху" над индивидуалистическим сообществом, даже если оно только имитирует производительную инновационную деятельность - уже сложнее, с учетом того, что хуйдожнег-пейсатель уже перерос исполнителя, подвластного авторитету, но не дорос до созидателя, подвластного разуму и способного создавать конкурентоспособные системы, неиллюзорно полезные людям и востребованные ими, в согласии с их осознанным запросом.

Однако, можно сделать так, как это сделали с Широкополоской - под видом образовательной системы структурировать социотехнологически именно этот нестабильный, но желающий многого фэндом, не умеющий видеть противоречия.

Если такая "паутинка" создана, то любое движение мухи из любой её части будет сразу "чувстоваться" командным центром. Не нужно будет заставлять людей доносить друг на друга - они будут "проговаривать" проблемы сами.

Думаю, Кремль тут как раз и нащупал новый способ "имитации демократии", поняв, что мутить с РПЦ - скоро будет не так выгодно.

РПЦ - самообеспечивающийся фэндом, способный при случае кусать руку власти.
Одна свечка себестоит рубль, а в храме её ценность за счёт Благодати увеличивается до 12-20 рублей. Так как это с квадратно-гнездовой юридической точки зрения не купля-продажа, а акт дарения в ответ на акт пожертвования - то налогом бизнес по продаже свечек, крестиков и икон не облагается.
Прибыль в 1200%-2000% по природе своей такова, что даже очень немногочисленная паства создает довольно значительное давление.

"Ты просишь Истины? Но Истина - ужасна;
Дозволено немногим любить Ужас.
Скороей всего, ты жаждешь Идеала:
Идеал прекрасен, любить его - так просто!"
(с. "Алая книга" - в порядке цитатного мародерства)

И вот на этом на всём мы живём веками.
Разум научный при таком раскладе - работающий, прагматичный, трезвый, но не лишенный вдохновенно-идеалистических порывов и оптимизма - подобен снежинке на вершине вулкана.

"Ты снег - на Вершине Вулкана
А я - Вулкан
Знай: ты сам поставил себе капкан

Ведь ты снег на Вершине Вулкана
А я - Вулкан"


Ну ,или как у Лао-Цзы в "Дао де цзин":
"Правитель должен стремиться к тому, чтобы народ не обладал знанием, а обладающие знанием - не смели действовать"

Василий Кандинский "О духовном в искусстве"

Оригинал взят у timur0 в Василий Кандинский "О духовном в искусстве"
Книга двести девяносто девятая

Василий Кандинский "О духовном в искусстве"
М: Архимед, 1992 г., 108 стр.
http://www.wassilykandinsky.ru/book-116.php
Все репродукции Кандинского с сайта http://www.wassilykandinsky.ru/

Эту книгу Кандинский написал в 1910 году и в ней он размышляет, как возможно абстрактное искусство. Обращаю внимание на год - в списке работ Кандинского "первая абстрактная акварель" датирована именно этим годом, т.е. в этой книге не столько описывается абстрактная живопись, сколько она конструируется, нащупываются подходы к ней. Чтобы визуально было понятно, о чем речь, вот несколько картин Кандинского в их хронологии:
Collapse )

покажу тебе ужас в пригоршне

Какие ничего себе вопросы умеет задавать молодёжь. Наминуточку, да?:

Уважаемый Борис Натанович! Хотелось бы узнать Ваше мнение по поводу некоторых размышлений о судьбе человеческой. Личность человека видится мне полностью состоящей из совокупности заимствований. Физиологическая её часть и основа (мозг и тело) формируется ещё задолго до появления самой личности, кроме этого, человек в начале своего существования на таких же правах получает в свое распоряжение и первичную, генетически переданную, программу, определяющую его основные свойства. Далее следует наполнение этой системы из внешнего мира моделями поведения, правилами, мотивами и пр., которые зависят от места рождения и окружающих. Эти модели накладываются на первичное «программное обеспечение», формируя в комплексе уникальную субстанцию под названием «личность». Собственно говоря, в данном процессе формирования личности от человека не зависит ничего. Все его качества будут определяться возможностями его наследственной физиологии, исключительным образом реагирующей на случайные внешние факторы. Возникает вполне очевидный вопрос, почему на определённом этапе своего развития данная (разумная по собственному определению) субстанция приходит к основополагающему убеждению, что именно она, собственно, и является непосредственным творцом своих мыслей, поступков и прочих проявлений деятельности и вообще представляет некоторую самоценность, тогда как из вышеизложенного следует, что ничего такого, как «мое собственное», эта форма жизни в себе не несет. Собранная из внешних заимствований, она всем своим существованием лишь демонстрирует замысел творца. Заводной механизм, который отработает и отдумает то, что строго предопределено его конструкцией, к созданию которой он не имеет никакого отношения. У него, конечно, будет присутствовать ощущение свободы воли, но только в рамках этой самой конструкции, а замысловатость рассуждений будет зависеть от её сложности.
Может ли некто создать нечто, что было бы самим собой по определению и не несло бы в себе непреодолимый отпечаток творца? Невозможно такое представить. Созданные Вами миры и персонажи всецело зависят от Вашего замысла, точно так же, как наш мир и все, его населяющие, зависят от замысла его созидателя.
Имеет ли какой либо смысл рассуждать о счастье человеческом, если наличие его составляющих в жизни каждого человека определяется мировым порядком. Ведь невозможно по своему хотению либо, прилагая усилия, получить в свою жизнь любовь, друга, любимое дело, определяющие цель жизни и наполняющие ее смыслом. Это или присутствует или этого не будет никогда. Это или нарисовано на холсте жизни человеческой или данная часть изображения отсутствует. А если предназначение человека предполагает отсутствие этих элементов счастья, с какой-то непостижимой целью? В чем такому человеку искать опору? Для чего существовать? В элементах культуры? Но культура не дает ответов, культура порождает забытье. В жонглировании элементами культуры, собственно говоря, и проходит жизнь человеческая. А если на мгновенье отвести взгляд от культурной мозаики, то вокруг – пустота.
С такой точки зрения довольно смешно выглядят и всевозможные рассуждения человека о жизни после смерти. Да какую вообще ценность в «загробном мире» мог бы иметь этот ходячий набор алгоритмов и закономерностей, применимых исключительно в рамках предоставленного мира материального?
Попытаюсь конкретизировать вопрос: возможно ли чтобы из того праха, который представляет собой человек, посредством жизни произросло нечто самоценное, как произрастает растение из почвы. Вы как считаете?

Евгений Черкасский <yevgeniy_cherkasskiy@ukr.net>
Павлоград, Украина - 01/18/10 20:23:45 MSK

«...И я покажу тебе нечто отличное
От тени твоей, что утром идет за тобою,
И тени твоей, что вечером хочет подать
тебе руку;
Я покажу тебе ужас в пригоршне праха.»

Это эпиграф из Т.С.Эллиота к любимейшему моему роману Ивлина Во «Пригоршня праха». Это роман о том, что делает из человека жизнь, сам процесс жизни, – неуправляемая и неалгоритмизируемая процедура, способная, оказывается, извлечь из пригоршни праха нечто совершенно неожиданное и непредсказуемое: Судьбу. Я не хочу сказать, что в пригоршне праха содержится обязательно «нечто самоценное», может быть, ничего самоценного там и нет. Но ведь это пригоршня не простого праха, черт возьми! Это концентрат сложного, сложнейшего, способного на превращения, в конце концов, может быть, способного на Чудо! Никаких доказательств такой возможности, естественно, не существует. Но ведь и строгого опровержения этой возможности тоже нет! Пригоршня праха, которую Вы так беспощадно расчехвостили и, вроде бы, разложили по ящичкам, возникла ведь по какому-то замечательному проекту (о котором мы даже не знаем, создан ли он был изначально или строился ли одновременно с процедурой конструирования Пригоршни). Что же мы можем знать о скрытых «загогулинах» проекта? Какие неведомые вспышки таятся там в черных тенях Дерева Прогресса? Как возникает Чудо и почему оно возникает так редко?...
В этом-то и все дело: прах не есть просто отработанный материал, – прах может быть и Носителем Чуда.
(Ответ=ABC)